Твой крик

Привет, Гость
  Войти…
Регистрация
  Сообщества
Опросы
Тесты
  Фоторедактор
Интересы
Поиск пользователей
  Дуэли
Аватары
Гороскоп
  Кто, Где, Когда
Игры
В онлайне
  Позитивки
Online game О!
  Случайный дневник
BeOn
Ещё…↓вниз
Отключить дизайн


Зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
   

Забыли пароль?


 
yes
Получи свой дневник!

Твой крик > Изюм (записи, возможно интересные автору дневника)


кратко / подробно
Сегодня — среда, 14 ноября 2018 г.
Коварная Каллисто Верховная боль в сообществе Бесконечность 10:35:57
— Проклятый Юпитер! — зло пробурчал Эмброуэ Уайтфилд, и я, соглашаясь, кивнул.
— Я пятнадцать лет на трассах вокруг Юпитера, — ответил я, — и слышал эти два слова, наверно, миллион раз.
Должно быть, во всей солнечной системе не существует лучшего способа отвести душу.
Мы только что сменились с вахты в приборном отсеке космического разведывательного судна «Церера» и устало поплелись к себе.
— Проклятый Юпитер, проклятый Юпитер! — хмуро твердил Уайтфилд. — Он слишком огромен. Торчит здесь, у нас за спиной, и тянет, и тянет, и тянет!
Всю дорогу надо идти на атомном двигателе, постоянно, ежечасно сверять курс.
Ни тебе передышки, ни инерционного полета, ни минуты расслабленности! Только одна чертова работа!
Подробнее…Тыльной стороной кисти он отер выступивший на лбу пот. Он был молодым парнем, не старше тридцати лет, и в глазах его можно было прочитать волнение, даже некоторый страх.
И дело здесь было, несмотря на все проклятия, не в Юпитере. Меньше всего нас беспокоил Юпитер. Дело было в Каллисто! Именно эта маленькая светло-голубая на наших экранах луна, спутник гиганта Юпитера, вызывала испарину на лбу Уайтфилда и уже четыре ночи мешала мне спокойно спать. Каллисто! Пункт нашего назначения!
Даже старый Мак Стиден, седоусый ветеран, в молодости ходивший с самим великим Пиви Уилсоном, с отсутствующим видом нес вахту. Четверо суток прочь, и впереди еще десять, и в душу когтями впивается паника…
Все мы восемь человек — экипаж «Цереры» — были достаточно храбрыми при обычном ходе вещей. Мы не отступали перед опасностями полудюжины чужих миров. Но нужно нечто большее, чем просто храбрость, для встречи с неизвестным, с Каллисто, с этой «загадочной ловушкой» солнечной системы.
По сути дела, о Каллисто был известен только один зловещий, точный факт. За двадцать пять лет семь кораблей, каждый совершеннее предыдущего, долетели туда и пропали. Воскресные приложения газет населяли спутник всевозможными существами, от супердинозэвров до невидимых созданий из четвертого измерения, но тайны это не проясняло.
Наша экспедиция была восьмой. У нас был самый лучший корабль, впервые изготовленный не из стали, а из вдвое более прочного сплава бериллия и вольфрама. У нас были сверхмощное оружие и наисовременнейшие атомные двигатели.
Но… но все же мы были только восьмыми, и каждый это понимал.
Уайтфилд молча повалился на койку, подперев подбородок руками. Костяшки пальцев у него были белыми. Мне показалось, он на грани кризиса. В таких случаях требуется тонкий дипломатический подход.
— Как ты, собственно, оказался в этой экспедиции, Уайти? — спросил я. Ты, пожалуй, еще зеленоват для такого дела.
— Ну знаешь, как бывает. Тоска вдруг напала… Я после колледжа занимался зоологией — межпланетные полеты необычайно расширили это поле деятельности. На Ганимеде у меня было хорошее, прочное положение. Но надоело мне там, скука зеленая. Во флот я записался, поддавшись порыву, а затем, поддавшись второму, завербовался в эту экспедицию. — Он с сожалением вздохнул. — Теперь я немного раскаиваюсь…
— Нельзя тек, парень. Поверь мне, я человек опытный. Если ты запаникуешь, тебе конец. Да и осталось-то каких-нибудь два месяца работы, а потом мы снова вернемся на Ганимед.
— Я не боюсь, если ты это имеешь в виду, — обиделся он. — Я… я… Он долго молча хмурился. — В общем, я просто измучился, пытаясь представить, что нас там ждет. От этих воображаемых картин у меня совсем сдали нервы.
— Конечно, конечно, — заверил я. — Я ни в чем тебя не виню. Наверно, мы все через это прошли. Только постарайся взять себя в руки. Помню, однажды в полете с Марса на Титан у нас…
Я не хуже любого другого умею сочинять небылицы, а эта басня мне особенно нравилась, но Уайтфилд взглядом заставил меня умолкнуть.
Да, мы устали, нервы у нас сдавали; и в тот же день, когда мы с Уайтфилдом работали в кладовой, поднимая ящики со съестными припасами на кухню, Уайти вдруг, запинаясь, сказал:
— Я мог бы поклясться, что в том дальнем углу не одни ящики, что там есть еще что-то.
— Вот что сделали с тобой твои нервы. В углу, конечно, духи, или каллистяне, решили первыми напасть на нас.
— Говорю тебе, я видел! Там есть что-то живое.
Он придвинулся ближе. Нервы его так накалились, что на миг он заразил даже меня; мне вдруг тоже стало жутко в этом полумраке.
— Ты спятил, — громко сказал я, успокаивая себя звуком собственного голоса. — Пойдем пошуруем там.
Мы стали расшвыривать легкие алюминиевые контейнеры. Краешком глаза я видел, как Уайтфилд пытается сдвинуть ближайший к стене ящик.
— Этот не пустой. — Бормоча себе под нос, он приподнял крышку и на полсекунды застыл, Потом отступил и, наткнувшись на что-то, сел, по-прежнему не сводя глаз с ящика.
Не понимая, что его так поразило, я тоже взглянул туда — и обомлел, не сдержав крика.
Из ящика высунулась рыжая голова, а за ней грязное мальчишеское лицо.
— Привет, — сказал мальчик лет тринадцати, вылезая наружу. Мы все еще оторопело молчали, и он продолжал: — Я рад, что вы меня нашли. У меня уже все мышцы свело от этой позы.
Уайтфилд громко, судорожно сглотнул:
— Боже милостивый! Мальчишка! «Заяц»! А мы летим на Каллисто!
— И не можем повернуть назад, — сдавленно проговорил я. Разворачиваться между Юпитером и спутником — самоубийство.
— Послушай, — с неожиданной воинственностью напустился Уайтфилд на мальчика, — ты, голова, два уха, кто ты вообще такой и что ты здесь делаешь?
Парнишка съежился — видать, немного испугался.
— Я Стэнли Филдс. Из Нью-Чикаго, с Ганимеда. Я… я убежал в космос, как в книжках. — И, блестя глазами, спросил: — Как, по-вашему, мистер, будет у нас стычка с пиратами?
Без сомнения, голова его была заморочена «космической бульварщиной». Я тоже в его возрасте зачитывался ею.
— А что скажут твои родители? — нахмурился Уайтфилд.
— У меня только дядя. Не думаю, чтобы его это особенно беспокоило. — Он уже справился со своим страхом и улыбался нам.
— Ну что с ним делать? — Уайтфилд растерянно обернулся ко мне.
Я пожал плечами.
— Отвести к капитану. Пусть капитан и ломает голову.
— А как он это воспримет?
— Нам-то что! Мы тут ни при чем. Да и ничего ведь с таким делом не попишешь.
Вдвоем мы поволокли парнишку к капитану.
Капитан Бэртлетт знает свое дело, и самообладание у него удивительное. Крайне редко дает он волю чувствам. Но уж в этих случаях он напоминает разбушевавшийся на Меркурии вулкан, а если это явление вам незнакомо, значит, вы вообще еще не жили на свете.
Сейчас чаша терпения капитана переполнилась. Рейсы к спутникам всегда утомительны. Предстоящая высадка на Каллисто являлась для капитана более серьезным испытанием, чем для любого из нас. А тут еще этот «космический заяц»?.
Снести такое было немыслимо! С полчаса капитан очередями выстреливал отборнейшие проклятия. Он начал с солнца, а затем перебрал весь список планет, спутников, астероидов, комет, не пропустив даже метеоров. Только дойдя до неподвижных звезд, он наконец выдохся.
Но капитан Бэртлетт не дурак. Кончив браниться, он понял, что, если положения нельзя исправить, к нему надо приспособиться.
— Возьмите его кто-нибудь и умойте, — устало проворчал он. — И уберите на время с моих глаз. — Затем, уже смягчаясь, притянул меня к себе. — Не пугай его рассказами о том, что нас ожидает. Эх, не повезло ему, бедняжке.
После нашего ухода этот добрый старый плут срочно связался с Ганимедом, чтобы успокоить дядю мальчишки.
Конечно, мы в это время не подозревали, что малыш окажется для нас поистине божьим даром. Он отвлек наши мысли от Каллисто. Он дал им другое направление. Благодаря ему напряжение последних дней, почти достигшее уже предела, улеглось.
Было что-то освежающее в природной живости этого мальчишки, в его очаровательной непосредственности. Он бродил по кораблю, приставая ко всем с глупейшими вопросами. Он ежеминутно ждал боя с пиратами. А главное — он упорно видел в каждом из нас героя «космических комиксов».
Это последнее льстило, понятно, нашему самолюбию, и мы соперничали друг с другом по части всяких басен. А старый Мак Стиден, являвшийся в глазах Стэнли полубогом, превзошел самого себя и побил все рекорды в области вранья.
Особенно мне запомнился словесный поединок, случившийся на исходе седьмого дня. Мы достигли как раз середины пути и готовились начать торможение. За исключением Хэрригана и Тули, несших вахту у двигателей, все мы собрались в приборном отсеке. Уайтфилд, вполглаза посматривая на пульт, как обычно, завел речь о зоологии:
— Есть такой род слизняка, который водится только в Европе и называется «каролус европис», но больше известен как «магнитный червь». Длина его около шести дюймов, цвет аспидно-серый, и ничего более противного, чем это создание, нельзя себе и представить. Мы, однако, занимались его изучением целых шесть месяцев, и я никогда не видел, чтобы старик Морников приходил из-за чего-нибудь в такое возбуждение, как из-за этого червя. Видите ли, он убивает своеобразным магнитным полем. Вы помещаете в одном углу комнаты его, а в другом, скажем, гусеницу. И уже через пять минут она сворачивается клубком и погибает. И вот что любопытно. Лягушка для этого червя слишком велика, но, если вы обернете ее железной проволокой, магнитный червь убьет и ее. Вот почему мы узнали о наличии у него магнитного поля: в присутствии железа сила его больше, чем вчетверо, возрастает.
Рассказ произвел впечатление.
Джо Брок пробасил:
— Если то, что ты говоришь, правда, я чертовски рад, что эти штуки такие маленькие.
Мак Стиден потянулся и с подчеркнутым безразличием подергал свои седые усы.
— По-твоему, этот червь необыкновенный. Но он не идет ни в какое сравнение с тем, что я однажды видел… — Он в раздумье покачал головой, и мы поняли, что нас ожидает тягучая и жуткая история. Кто-то глухо заворчал, но Стэнли так и расцвел, почувствовав, что ветеран готов разговориться.
Заметив его сияющие глаза, Стиден обратился непосредственно к нему:
— Я был тогда с Пиви Уилсоном… Ты ведь слышал о Пиви Уилсоне?
— О да! — Глаза Стэнли засветились благоговейным восторгом перед памятью героя. — Я читал книги о нем. Он был величайшим астронавтом!
— Да, можешь поклясться всем радием Титана, малыш! Ростом он был не выше тебя и весил не больше ста фунтов, но он стоил впятеро против своего веса. Мы с ним были неразлучны. Без меня он никогда не отправлялся в полет. На самые опасные задания он всегда брал с собой меня. И я от него не отходил. — Он сокрушенно вздохнул. — Только сломанная нога помешала мне быть с ним в его последнем полете… — Спохватившись, он замолчал.
На нас повеяло холодным дыханием смерти. Лицо Уайтфилда посерело, капитан странно скривил рот, а у меня душа сразу ушла в пятки.
Никто не проронил ни слова, но каждый из нас думал об одном: последний полет Уилсона был к Каллисто. Он был вторым — и не вернулся. Мы были восьмыми.
Стэнли удивленно переводил взгляд с одного на другого, но все мы старательно избегали его глаз.
Капитан Бэртлетт первый взял себя в руки.
— Слушайте, Стиден, у вас ведь сохранился старый скафандр Пиви Уилсона? — Голос его звучал спокойно и ровно, но я чувствовал, что дается ему это нелегко.
Стиден поднял на него просветлевший взгляд. Его мокрые усы — он всегда жевал их, когда нервничал, — обвисли.
— Ясно, капитан. Он сам отдал его мне. Это было в двадцать третьем, когда только еще начали вводить стальные скафандры. Старый, из синтетического каучука, не был больше нужен ему, и он оставил его мне. С тех пор это мой талисман.
— Так я подумал, что этот скафандр можно бы подогнать для мальчика. Никакой другой ему ведь не подойдет, а без скафандра как же…
Выцветшие глаза ветерана холодно сверкнули.
— Нет, сэр. Никто не прикоснется к этому скафандру, капитан. Я получил его от самого Пиви, из его собственных рук! Это… это для меня святыня.
Мы все сразу приняли сторону капитана, но Стиден нипочем не сдавался, лишь твердя и твердя одно:
— Этот старый скафандр останется на своем месте. — И всякий раз для большей убедительности взмахивал кулаком.
Мы готовы уже были отступить, когда Стэнли, до того скромно молчавший, поднял руку.
— Пожалуйста, мистер Стиден. — Голос его подозрительно дрогнул. Пожалуйста, разрешите мне взять его. Я буду бережно с ним обращаться. Уверен, будь Пив и Уилсон жив, он бы мне разрешил. — Его голубые глаза увлажнились, нижняя губа задрожала. Мальчишка был настоящим артистом.
Стиден смутился и снова закусил ус.
— Ну… черт с вами, раз вы все против меня. Мальчик получит скафандр, но не ждите, что я стану возиться с починкой! Можете сами не спать, а я умываю руки.
Так капитан Бэртлетт одним выстрелом убил двух зайцев; в критический момент отвлек нас от мыслей о Каллисто и нашел мам занятие на оставшуюся часть пути: на ремонт этой древней реликвии потребовалась почти целая неделя.
Мы взялись за дело с полной ответственностью. И эта кропотливая работа захватила нас целиком. Мы заделывали каждую трещину и каждый излом на старом венерианском скафандре. Мы стягивали прорехи алюминиевой проволокой. Мы подновили крошечный обогреватель и вмонтировали новый вольфрамовый кислородный баллон.
Даже капитан не счел для себя зазорным принять в ремонте участие, и Стиден уже на другой день, несмотря на свой зарок, присоединился к нам.
Мы кончили работу накануне прибытия на Каллисто, и Стэнли, сияя от гордости, примерил скафандр, а Стиден с улыбкой наблюдал за ним и крутил ус.
Бледно-голубой шар все увеличивался на наших экранах и закрыл собой уже почти все небо. Последний день был тревожным. Мы механически несли службу, старательно избегая смотреть на холодный, неприветливый спутник.
На снижение корабль шел по длинной, все сжимавшейся спирали. Этим маневром капитан надеялся получить первое представление о природе Каллисто, но раздобытая информация была почти целиком негативной. Большой процент двуокиси углерода в атмосфере способствовал обильной и разнообразной растительности. Но всего три процента кислорода исключали, казалось, возможность развития живых организмов, если не считать самых примитивных форм жизни, вроде каких-нибудь вялых, малоподвижных существ.
Пять раз мы облетели Каллисто, пока не заметили большое озеро, напоминавшее формой лошадиную голову. О таком озере сообщалось в последнем донесении второй экспедиции — экспедиции Пиви Уилсона, и потому именно здесь решено было посадить корабль.
Еще в полумиле над поверхностью мы увидели металлическое поблескивание яйцевидного «Фобоса» и, совершив наконец мягкую посадку, оказались в каких-нибудь пятистах ярдах от него.
— Странно, — пробормотал капитан, когда все мы собрались в приборном отсеке. — Он вообще кажется целехоньким.
Верно! «Фобос» выглядел целым и невредимым. В желтом свете Юпитера ярко блестел старомодный стальной корпус.
Капитан, оторвавшись от своих раздумий, спросил сидевшего у радио Чарни:
— Ганимед ответил?
— Да, сэр. Они желают нам удачи! — Это было сказано обычным тоном, но у меня по спине пополз холодок.
На лице капитана не дрогнул ни один мускул.
— С «Фобосом» не пытались связаться?
— Он не отвечает, сэр.
— Троим из нас придется пойти поискать ответ на самом «Фобосе».
— Будем тянуть спички, — хладнокровно предложил Брок.
Капитан серьезно кивнул и, зажав в кулаке восемь спичек, в том числе три сломанные, молча протянул к нам руку.
Чарни первый шагнул вперед и вытащил спичку. Она оказалась сломанной, и он спокойно направился к стеллажу со скафандрами. За ним тянули жребий Тули, Хэрриган и Уайтфилд. Потом я, и я вытянул вторую сломанную спичку. Усмехнувшись, я двинулся следом за Чарни, а еще через тридцать секунд к нам присоединился старый Стиден.
Проверив свои карманные лучеметы, мы вышли. Мы не знали, что нас ожидает, и не были уверены, что наши первые шаги по Каллисто не окажутся последними, но без малейших колебаний отправились в путь. Космические комиксы представляют храбрость ничего не стоящим пустяком, но в действительной жизни она много дороже. И потому я не без гордости вспоминаю, каким твердым шагом двинулась наша тройка прочь от «Цереры».
Мы подошли к «Фобосу», и огромный корабль накрыл нас своей тенью. Он лежал на темно-зеленой жесткой траве, безмолвный, как сама гибель. Один из семи прилетевших сюда и здесь погибших кораблей. А наш был восьмым.
Чарни нарушил гнетущее молчание:
— Что это за белые пятна на корпусе? — Металлическим пальцем он провел по стальной обшивке, с удивлением разглядывая вязкую белую кашицу. Затем с невольной дрожью отдернул палец и яростно стал вытирать его травой. — Что это, как по-твоему?
Весь корабль, насколько он был виден нам, был покрыт тонким слоем этой белой противной массы. Она была похожа на пену или на…
Я сказал:
— Это похоже на слизь. Как если бы гигантский слизняк вылез из озера и обслюнявил корабль.
Я, конечно, сказал это не всерьез, но мои товарищи быстро обернулись к озеру. На его зеркально гладкой поверхности неподвижно лежал Юпитер. Чарни сжал свой лучемет.
— Эй! — резко отдался в моем шлемофоне голос Стидена. — Кончайте болтать. Нам надо проникнуть в корабль. Должно же где-нибудь здесь быть отверстие! Ты, Чарни, пойдешь направо, а ты, Дженкинс, налево. Я попытаюсь забраться наверх.
Он внимательно осмотрел обтекаемый корпус корабля, отступил немного и прыгнул. Конечно, на Каллисто он весил не больше двадцати фунтов вместе со всем снаряжением, так что подпрыгнуть ему удалось на тридцать-сорок футов вверх. Мягко шлепнувшись о корабль, он тут же заскользил вниз, но удержался.
Мы с Чарни расстались.
— Все в порядке? — слабо прозвучал в наушниках голос капитана.
— Все о'кэй, — хрипло откликнулся я, — пока… — И с этими словами я обогнул лишенный признаков жизни «Фобос» и оказался по другую его сторону, потеряв из виду «Цереру».
Дальнейший обход я совершал в полной тишине. «Оболочка» корабля выглядела неповрежденной. Никаких отверстий, кроме темных, словно ослепших иллюминаторов, из которых даже самые нижние были высоко над моей головой, я не обнаружил. Раз или два наверху мелькнул Стиден, но, может быть, мне это просто показалось.
Наконец я достиг носа корабля, ярко освещенного Юпитером. Иллюминаторы здесь были расположены ниже, и я смог заглянуть внутрь, где из-за причудливой игры теней и света, казалось, бродили призраки.
Но настоящее потрясение я пережил у последнего окна. На полу в желтом прямоугольнике света лежал скелет астронавта. Одежда висела на нем как на вешалке, рубашка сморщилась, словно он, падая, придавил ее своей тяжестью. Это жуткое впечатление усиливала фуражка, которая сползла на череп на один бок и теперь казалась надетой набекрень.
От резанувшего уши крика сердце мое упало. Это Стиден не сдержал громкого проклятия. В ту же минуту я увидел его неуклюжую из-за стального скафандра фигуру, торопливо соскользнувшую с корабля.
Мы с Чарни одновременно понеслись к нему огромными, летящими скачками, но он, помахав нам рукой, мчался уже к озеру. Мы увидели, как, добежав до самой кромки берега, он склонился там над чем-то полузарытым в грунт. В два прыжка мы были рядом со Стиденом. «Что-то» оказалось человеком в скафандре. Человек лежал ничком и был покрыт той же тошнотворной слизью, что и «Фобос».
— Я заметил его с корабля, — сказал Стиден, переворачивая лежавшего.
— Боже мой! — в голосе Чарни послышалось что-то похожее на рыдание. Они все умерли здесь!
Я рассказал об одетом скелете, замеченном мною в иллюминаторе.
— Ну и загадка, черт подери! — прорычал Стиден. — И ответ на нее, _несомненно_, содержится в самом «Фобосе». — Воцарилась короткая тишина. Вот что я вам скажу. Один из нас должен отправиться к капитану, чтобы тот спустил дезинтегратор. На Каллисто орудовать им будет довольно легко, и мы сможем, используя его на малых оборотах, проделать в корабле нужных размеров дыру, не разрушая всего корпуса. Пойдешь ты, Дженкинс, а мы с Чарни посмотрим, нет ли здесь и других бедняг.
Я рассказал об одетом скелете, замеченном мною в иллюминаторе.
— Ну и загадка, черт подери! — прорычал Стиден. — И ответ на нее, _несомненно_, содержится в самом «Фобосе». — Воцарилась короткая тишина. Вот что я вам скажу. Один из нас должен отправиться к капитану, чтобы тот спустил дезинтегратор. На Каллисто орудовать им будет довольно легко, и мы сможем, используя его на малых оборотах, проделать в корабле нужных размеров дыру, не разрушая всего корпуса. Пойдешь ты, Дженкинс, а мы с Чарни посмотрим, нет ли здесь и других бедняг.
Я без возражений отправился к «Церере». Позади осталось уже три четверти пути, когда громкий крик, металлическим звоном отдавшийся в моих ушах, заставил меня в тревоге оглянуться и окаменеть.
Озеро забурлило, вспенилось, и оттуда стали появляться гигантские грязно-серые пиявки. Они одна за другой выбирались на берег, извиваясь и стряхивая с себя ил и воду. Длиной они были примерно фута четыре и шириной около фута. Их способ передвижения — чрезвычайно медленное ползание, — без сомнения, был следствием атмосферных условий Каллисто: недостаток кислорода требовал экономить силы. Кроме красноватого волокнистого нароста в головной части туловища, они были абсолютно лишены волосяного покрова.
Они все ползли и ползли. Казалось, им не будет конца. Весь берег покрылся уже сплошной серой отвратительной плотью.
Чарни и Стиден бежали по направлению к «Церере», но, не одолев еще и половины расстояния, начали спотыкаться, как будто наткнулись на какое-то препятствие, и затем почти одновременно упали на колени.
Я услышал слабый голос Чарни:
— На помощь! Голова раскалывается! Я не могу шевельнуться! Я… — Затем оба стихли.
Я автоматически повернул назад, но резкая боль в висках вынудила меня остановиться, и я растерянно застыл.
В этот момент с «Цереры» отчаянно заорал Уайтфилд:
— Назад, Дженкинс! На корабль! Сейчас же назад! Назад!
Я покорно повернул к «Церере», так как боль становилась нестерпимой, Спотыкаясь и шатаясь как пьяный, я едва доплелся до корабля и не помню уже, как очутился в шлюзовом отсеке. На какое-то время я, должно быть, лишился чувств.
Следующее мое воспоминание относится к моменту, когда я открыл глаза а приборном отсеке. Кто-то стащил с меня скафандр. Еще плохо соображая, я, однако, заметил, что вокруг меня царит всеобщая тревога и замешательство. Голова моя была как в тумане, и наклонившийся ко мне капитан Бэртлетт двоился у меня в глазах.
— Знаешь, что такое эти чертовы отродья? — Он указал наружу, туда, где были огромные пиявки.
Я молча покачал головой.
— Это родственники того самого магнитного червя, о котором как-то рассказывал Уайтфилд. Помнишь магнитного червя?
— Помню. Он убивает магнитным полем, сила которого возрастает в присутствии железа.
— Да, черт его возьми! — не выдержал Уайтфилд. — Клянусь, что так! Если бы не то, что по счастливой случайности наш корабль сделан из бериллия и вольфрама, а не из стали, как «Фобос» и остальные, мы все были бы уже сейчас без сознания, а спустя немного времени мертвы.
— Так _вот_ оно, коварство Каллисто! — Охваченный внезапным ужасом, я закричал: — А Чарни и Стиден, что с ними?
— Они там, — мрачно буркнул капитан. — Без чувств… может быть, мертвы. Эти мерзкие гады ползут к ним, и мы ничего не в силах сделать. Без скафандров мы не можем покинуть корабль, а в стальных скафандрах мы все станем жертвами. Наше оружие не позволяет так прицельно вести огонь, чтобы уничтожить только этих ползучих, не задев Чарни и Стидена. У меня мелькнула было мысль подвести «Цереру» поближе, чтобы напасть на червей, но космический корабль не приспособлен для маневров на поверхности такой вот планеты. Мы…
— Короче, — глухо перебил я, — мы будем сидеть здесь и наблюдать, как они умирают.
Капитан кивнул, и я с горечью отвернулся. Кто-то легонько потянул меня за рукав, и я, посмотрев в ту сторону, увидел широко раскрытые голубые глаза Стэнли. Я совсем забыл о нем, и сейчас мне было не до-него.
— В чем дело? — рявкнул я.
— Мистер Дженкинс. — Глаза его покраснели; наверняка он предпочел бы иметь дело с пиратами, а не с магнитными червями. — Мистер Дженкинс, может быть, я могу помочь мистеру Чарни и мистеру Стидену?..
Вздохнув, я отвел глаза.
— Но, мистер Дженкинс, я _правда_ могу. Я слышал, что сказал мистер Уайтфилд, и ведь _мой_ скафандр не из стали, а из искусственного каучука.
— Малыш прав, — медленно проговорил Уайтфилд, когда Стэнли громко повторил свое предложение. — Совершенно очевидно, что ослабленное поле для нас безвредно. А у него-то скафандр не металлический.
— Его скафандр — старая развалина! — возразил капитан. — Я никогда всерьез не помышлял, что мальчик сможет им пользоваться.
По тому, как он вдруг умолк, видно было, что он колеблется.
— Мы не можем бросить Нила и Мака, не попытавшись спасти их, капитан, твердо сказал Брок.
И капитан внезапно решился, после чего сразу принялся приводить этот план в исполнение. Он сам достал из стеллажа ветхую реликвию и помог Стэнли облачиться в нее. Покончив с этим, он сказал:
— Начни со Стидена. Он старше, сопротивляемость к полю у него ниже… Ну, удачи тебе, малыш. Только смотри, если увидишь, что тебе это не по силам, немедленно возвращайся. Немедленно, ты меня слышишь?
Стэнли на первом же шагу растянулся, но жизнь на Ганимеде научила его приспосабливаться к условиям пониженной гравитации, и он быстро освоил способ передвижения на Каллисто. Мы вздохнули с облегчением, увидев, как решительно устремился он к двум беспомощно распростертым фигурам. Магнитное поле, совершенно очевидно, на него не действовало.
Взвалив на плечи одного из пострадавших, он тронулся в обратный путь ненамного медленнее, чем шел туда. Он благополучно опустил во входной люк свою ношу, помахал нам через стекло и снова удалился.
Через несколько минут Стиден, с которого мы сорвали скафандр, лежал на кушетке в приборном отсеке. Капитан приложил ухо к его груди и вдруг счастливо рассмеялся:
— Живой! Живой наш старикан!
Столпившись возле Стидена, мы наперебой тянулись к его руке, желая лично убедиться, что пульс есть. Наконец лицо ветерана дрогнуло, а когда послышался его невнятный шепот: «Так я сказал Пиви, я сказал…» — наши последние сомнения исчезли.
От Стидена нас оторвал пронзительный крик Уайтфилда:
— С мальчиком что-то неладно!
Стэнли со своей второй ношей был уже на полпути к кораблю, но теперь он спотыкался, и с каждым шагом сильнее.
— Это невозможно, — хрипло прошептал Уайтфилд. — Это невозможно. Поле не должно влиять на него!
— Это невозможно, — хрипло прошептал Уайтфилд. — Это невозможно. Поле не должно влиять на него!
— Боже! — Капитан в отчаянии схватился за голову. — В проклятой рухляди нет радио. Он не может сказать, что с ним… Я иду к нему! Поле или не поле, я иду к нему!
Он рванулся бежать, но Тули схватил его за рукав.
— Стоп, капитан! Он, пожалуй, сам справится.
Стэнли опять бежал, но как-то странно, будто не видя, куда бежит. Два или три раза он падал, но ему удавалось подняться. Последний раз он упал почти у самой «Цереры». Видно было, как силится он добраться до входного люка. Мы орали, и молились, и обливались холодным потом, но сделать ничего не могли.
А потом он скрылся; попал наконец в люк.
В мгновение ока мы втащили обоих внутрь. Чарни был жив. С первого взгляда убедившись в этом, мы бесцеремонно повернулись к нему спиной. Сейчас для нас существовал только Стэнли. Воспаленный язык и струйка крови, сбегавшая от носа к подбородку, лучше всяких слов объясняли случившееся.
— У него разгерметизировался скафандр, — сказал Хэрриган.
— Отойдите-ка все! — приказал капитан. — Мальчику нужен воздух.
Мы молча ждали. Наконец слабый стон возвестил нам, что мальчик начинает приходить в чувство. Как по команде мы все заулыбались.
— Какой храбрый мальчик! — сказал капитан. — Последние сто ярдов он протянул только на силе духа, больше ни на чем. — И снова повторил: Какой храбрый мальчик! Он получит Медаль Астронавта, даже если мне придется отдать ему мою собственную.
Каллисто, голубой, все уменьшавшийся на нашем телевизоре шар, был самым обыкновенным, ничуть не загадочным миром. Стэнли Филдс, почетный капитан «Цереры», приставил большой палец к кончику носа и одновременно показал экрану язык. Не слишком элегантная пантомима, зато символ торжества Человека над враждебными силами Солнечной системы.


Айзек Азимов

­­
Вчера — вторник, 13 ноября 2018 г.
Калейдоскоп Верховная боль в сообществе Бесконечность 10:27:40
Взрыв огромным консервным ножом вспорол корпус ракеты.
Людей выбросило в космос, подобно дюжине трепещущих серебристых рыб.
Их разметало в черном океане, а корабль, распавшись на миллион осколков, полетел дальше, словно рой метеоров в поисках затерянного Солнца.
- Беркли, Беркли, ты где?
Слышатся голоса, точно дети заблудились в холодной ночи.
- Вуд, Вуд!
- Капитан!
- Холлис, Холлис, я Стоун.
- Стоун, я Холлис. Где ты?
- Не знаю. Разве тут поймешь? Где верх? Я падаю. Понимаешь, падаю.
Подробнее…Они падали, падали, как камни падают в колодец. Их разметало, будто двенадцать палочек, подброшенных вверх исполинской силой. И вот от людей остались только одни голоса - несхожие голоса, бестелесные и исступленные, выражающие разную степень ужаса и отчаяния.
- Нас относит друг от друга.
Так и было. Холлис, медленно вращаясь, понял это. Понял и в какой-то мере смирился. Они разлучились, чтобы идти каждый своим путем, и ничто не могло их соединить. Каждого защищал герметический скафандр и стеклянный шлем, облекающий бледное лицо, но они не успели надеть силовые установки. С маленькими двигателями они были бы точно спасательные лодки в космосе, могли бы спасать себя, спасать других, собираться вместе, находя одного, другого, третьего, и вот уже получился островок из людей, и придуман какой-то план... А без силовой установки на заплечье они - неодушевленные метеоры, и каждого ждет своя отдельная неотвратимая судьба.
Около десяти минут прошло, пока первый испуг не сменился металлическим спокойствием. И вот космос начал переплетать необычные голоса на огромном черном ткацком стане; они перекрещивались, сновали, создавая прощальный узор.


- Холлис, я Стоун. Сколько времени можем мы еще разговаривать между собой?
- Это зависит от скорости, с какой ты летишь прочь от меня, а я-от тебя.
- Что-то около часа.
- Да, что-нибудь вроде того, - ответил Холлис задумчиво и спокойно.
- А что же все-таки произошло? - спросил он через минуту.
- Ракета взорвалась, только и всего. С ракетами это бывает.
- В какую сторону ты летишь?
- Похоже, я на Луну упаду.
- А я на Землю лечу. Домой на старушку Землю со скоростью шестнадцать тысяч километров в час. Сгорю, как спичка.
Холлис думал об этом с какой-то странной отрешенностью. Точно он видел себя со стороны и наблюдал, как он падает, падает в космосе, наблюдал так же бесстрастно, как падение первых снежинок зимой, давным- давно.



Остальные молчали, размышляя о судьбе, которая поднесла им такое: падаешь, падаешь, и ничего нельзя изменить. Даже капитан молчал, так как не мог отдать никакого приказа, не мог придумать никакого плана, чтобы все стало по-прежнему.
- Ох, как долго лететь вниз. Ох, как долго лететь, как долго, долго, долго лететь вниз, - сказал чей-то голос. -Не хочу умирать, не хочу умирать, долго лететь вниз...
- Кто это?
- Не знаю.
- Должно быть, Стимсон. Стимсон, это ты?
- Как долго, долго, сил нет. Господи, сил нет.
- Стимсон, я Холлис. Стимсон, ты слышишь меня?
Пауза, и каждый падает, и все порознь.
- Стимсон.
- Да. - Наконец-то ответил.
- Стимсон, возьми себя в руки, нам всем одинаково тяжело.
- Не хочу быть здесь. Где угодно, только не здесь.
- Нас еще могут найти.
- Должны найти, меня должны найти, - сказал Стимсон. - Это неправда, то, что сейчас происходит, неправда.
- Плохой сон, - произнес кто-то.
- Замолчи!-крикнул Холлис.
- Попробуй, заставь, - ответил голос. Это был Эплгейт. Он рассмеялся бесстрастно, беззаботно. - Ну, где ты?
И Холлис впервые ощутил всю невыносимость своего положения. Он захлебнулся яростью, потому что в этот миг ему больше всего на свете хотелось поквитаться с Эплгейтом. Он много лет мечтал поквитаться, а теперь поздно, Эплгейт - всего лишь голос в наушниках.
Они падали, падали, падали...

Двое начали кричать, точно только сейчас осознали весь ужас, весь кошмар происходящего. Холлис увидел одного из них: он проплыл мимо него, совсем близко, не переставая кричать, кричать...
- Прекрати!
Совсем рядом, рукой можно дотянуться, и все кричит. Он не замолчит. Будет кричать миллион километров, пока радио работает, будет всем душу растравлять, не даст разговаривать между собой.
Холлис вытянул руку. Так будет лучше. Он напрягся и достал до него. Ухватил за лодыжку и стал подтягиваться вдоль тела, пока не достиг головы. Космонавт кричал и лихорадочно греб руками, точно утопающий. Крик заполнил всю Вселенную.


"Так или иначе, - подумал Холлис. - Либо Луна, либо Земля, либо метеоры убьют его, зачем тянуть?"
Он раздробил его стеклянный шлем своим железным кулаком. Крик захлебнулся. Холлис оттолкнулся от тела, предоставив ему кувыркаться дальше, падать дальше по своей траектории.
Падая, падая, падая в космос, Холлис и все остальные отдались долгому, нескончаемому вращению и падению сквозь безмолвие.
- Холлис, ты еще жив?
Холлис промолчал, но почувствовал, как его лицо обдало жаром.
- Это Эплгейт опять.
- Ну что тебе, Эплгейт?
- Потолкуем, что ли. Все равно больше нечем заняться.
Вмешался капитан:
- Довольно. Надо придумать какой-нибудь выход.
- Эй, капитан, молчал бы ты, а? - сказал Эплгейт.
- Что?
- То, что слышал. Плевал я на твой чин, до тебя сейчас шестнадцать тысяч километров, и давай не будем делать из себя посмешище. Как это Стимсон сказал: нам еще долго лететь вниз.
- Эплгейт!
- А, заткнись. Объявляю единоличный бунт. Мне нечего терять, ни черта. Корабль ваш был дрянненький, и вы были никудышным капитаном, и я надеюсь, что вы сломаете себе шею, когда шмякнетесь о Луну.
- Приказываю вам замолчать!
- Давай, давай, приказывай. - Эплгейт улыбнулся за шестнадцать тысяч километров. Капитан примолк. Эплгейт продолжал: - Так на чем мы остановились, Холлис? А, вспомнил. Я ведь тебя тоже терпеть не могу. Да ты и сам об этом знаешь. Давно знаешь.
Холлис бессильно сжал кулаки.
- Послушай-ка, что я скажу,- не унимался Эплгейт.- Порадую тебя. Это ведь я подстроил так, что тебя не взяли в "Рокет компани" пять лет назад.
Мимо мелькнул метеор. Холлис глянул вниз: левой кисти как не бывало. Брызнула кровь. Мгновенно из скафандра вышел весь воздух. Но в легких еще остался запас, и Холлис успел правой рукой повернуть рычажок у левого локтя; манжет сжался и закрыл отверстие. Все произошло так быстро, что он не успел удивиться. Как только утечка прекратилась, воздух в скафандре вернулся к норме. И кровь, которая хлынула так бурно, остановилась, когда он еще сильней повернул рычажок - получился жгут.


Все это происходило среди давящей тишины. Остальные болтали. Один из них, Леспер, знай себе, болтал про свою жену на Марсе, свою жену на Венере, свою жену на Юпитере, про свои деньги, похождения, пьянки, игру и счастливое времечко. Без конца тараторил, пока они продолжали падать. Летя навстречу смерти, он предавался воспоминаниям и был счастлив.
До чего все это странно. Космос, тысячи космических километров - и среди космоса вибрируют голоса. Никого не видно, только радиоволны пульсируют, будоражат людей.
- Ты злишься, Холлис?
- Нет.
Он и впрямь не злился. Вернулась отрешенность, и он стал бесчувственной глыбой бетона, вечно падающей в никуда.
- Ты всю жизнь карабкался вверх, Холлис. И не мог понять, что вдруг случилось. А это я успел подставить тебе ножку как раз перед тем, как меня самого выперли.
- Это не играет никакой роли, - ответил Холлис"
Совершенно верно. Все это прошло. Когда жизнь прошла, она словно всплеск кинокадра, один миг на экране; на мгновение все страсти и предрассудки сгустились и легли проекцией на космос, но прежде чем ты успел воскликнуть: "Вон тот день счастливый, а тот несчастный, это злое лицо, а то доброе", - лента обратилась в пепел, а экран погас.
Очутившись на крайнем рубеже своей жизни и оглядываясь назад, он сожалел лишь об одном: ему всего-навсего хотелось жить еще. Может быть, у всех умирающих/такое чувство, будто они и не жили? Не успели вздохнуть как следует, как уже все пролетело, конец? Всем ли жизнь кажется такой невыносимо быстротечной - или только ему, здесь, сейчас, когда остался всего час-другой на раздумья и размышления?
Чей-то голос - Леспера - говорил:
- А что, я пожил всласть. Одна жена на Марсе, вторая на Венере, третья на Юпитере. Все с деньгами, все меня холили. Пил, сколько влезет, раз проиграл двадцать тысяч долларов.
"Но теперь-то ты здесь, - подумал Холлис. - У меня ничего такого не было. При жизни я завидовал тебе, Леспер, пока мои дни не были сочтены, завидовал твоему успеху у женщин, твоим радостям. Женщин я боялся и уходил в космос, а сам мечтал о них и завидовал тебе с твоими женщинами, деньгами и буйными радостями. А теперь, когда все позади и я падаю вниз, я ни в чем тебе не завидую, ведь все прошло, что для тебя, что для меня, сейчас будто никогда и не было ничего". Наклонив голову, Холлис крикнул в микрофон:
- Все это прошло, Леспер!
Молчание.
- Будто и не было ничего, Леспер!
- Кто это? - послышался неуверенный голос Леспера.
- Холлис.
Он подлец. В душу ему вошла подлость, бессмысленная подлость умирающего. Эплгейт уязвил его, теперь он старается сам кого-нибудь уязвить. Эплгейт и космос - и тот и другой нанесли ему раны.
- Теперь ты здесь, Леспер. Все прошло. И точно ничего не было, верно?
- Нет.
- Когда все прошло, то будто и не было. Чем сейчас твоя жизнь лучше моей? Сейчас - вот что важно. Тебе лучше, чем мне? Ну?
- Да, лучше!
- Это чем же?
- У меня есть мои воспоминания, я помню! - вскричал Леспер где-то далеко-далеко, возмущенно прижимая обеими руками к груди свои драгоценные воспоминания.
И ведь он прав. У Холлиса было такое чувство, словно его окатили холодной водой. Леспер прав. Воспоминания и вожделения не одно и то же. У него лишь мечты о том, что он хотел бы сделать, у Леспера воспоминания о том, что исполнилось и свершилось. Сознание этого превратилось в медленную, изощренную пытку, терзало Холлиса безжалостно, неумолимо.


- А что тебе от этого? - крикнул он Лесперу. - Теперь- то? Какая радость от того, что было и быльем поросло? Ты в таком же положении, как и я.
- У меня на душе спокойно, - ответил Леспер. - Я свое взял. И не ударился под конец в подлость, как ты.
- Подлость? - Холлис повертел это слово на языке.
Сколько он себя помнил, никогда не был подлым, не смел быть подлым. Не иначе, копил все эти годы для такого случая. "Подлость". Он оттеснил это слово в глубь сознания. Почувствовал, как слезы выступили на глазах и покатились вниз по щекам. Кто-то услышал, как у него перехватило голос.
- Не раскисай, Холлис.
В самом деле, смешно. Только что давал советы другим, Стимсону, ощущал в себе мужество, принимая его за чистую монету, а это был всего-навсего шок и - отрешенность, возможная при шоке. Теперь он пытался втиснуть в считанные минуты чувства, которые подавлял целую жизнь.
- Я понимаю, Холлис, что у тебя на душе, - прозвучал затухающий голос Леспера, до которого теперь было уже тридцать тысяч километров. - Я не обижаюсь.
"Но разве мы не равны, Леспер и я? - недоумевал он. - Здесь, сейчас? Что прошло, то кончилось, какая теперь от этого радость? Так и так конец наступил". Однако он знал, что упрощает: это все равно что пытаться определить разницу между живым человеком и трупом. У первого есть искра, которой нет у второго, эманация, нечто неуловимое.


Так и они с Леспером: Леспер прожил полнокровную жизнь, он же, Холлис, много лет все равно что не жил. Они пришли к смерти разными тропами, и если смерть бывает разного рода, то их смерти, по всей вероятности, будут различаться между собой, как день и ночь. У смерти, как и у жизни, множество разных граней, и коли ты уже когда-то умер, зачем тебе смерть конечная, раз навсегда, какая предстоит ему теперь?
Секундой позже он обнаружил, что его правая ступня начисто срезана. Прямо хоть смейся. Снова из скафандра вышел весь воздух. Он быстро нагнулся: ну, конечно, кровь, метеор отсек ногу до лодыжки. Ничего не скажешь, у этой космической смерти свое представление о юморе. Рассекает тебя по частям, точно невидимый черный мясник. Боль вихрем кружила голову, и он, силясь не потерять сознание, затянул рычажок на колене, остановил кровотечение, восстановил давление воздуха, выпрямился и продолжал падать, падать - больше ничего не оставалось.
- Холлис?
Он сонно кивнул, утомленный ожиданием смерти.
- Это опять Эплгейт, - сказал голос.
- Ну.
- Я подумал. Слышал, что ты говорил. Не годится так. Во что мы себя превращаем! Недостойная смерть получается. Изливаем друг на друга всю желчь. Ты слушаешь, Холлис?
- Да.
- Я соврал. Только что. Соврал. Никакой ножки я тебе не подставлял. Сам не знаю, зачем так сказал. Видно, захотелось уязвить тебя. Именно тебя. Мы с тобой всегда соперничали. Видишь - как жизнь к концу, так и спешишь покаяться. Видно, это твое зло вызвало у меня стыд. Так или не так, хочу, чтобы ты знал, что я тоже вел себя по- дурацки. В том, что я тебе говорил, ни на грош правды, И катись к черту.
Холлис снова ощутил биение своего сердца. Пять минут оно словно и не работало, но теперь конечности стали оживать, согреваться. Шок прошел, прошли также приступы ярости, ужаса, одиночества. Как будто он только что из-под холодного душа, впереди завтрак и новый день.
- Спасибо, Эплгейт.
- Не стоит. Выше голову, старый мошенник.
- Эй, - вступил Стоун.
- Что тебе? - отозвался Холлис через просторы космоса; Стоун был его лучшим другом на корабле.
- Попал в метеорный рой, такие миленькие астероиды.
- Метеоры?
- Это, наверно, Мирмидоны, они раз в пять лет пролетают мимо Марса к Земле. Меня в самую гущу занесло. Кругом точно огромный калейдоскоп... Тут тебе все краски, размеры, фигуры. Ух ты, красота какая, этот металл!
Тишина.
- Лечу с ними, - снова заговорил Стоун. - Они захватили меня. Вот чертовщина!
Он рассмеялся.
Холлис напряг зрение, но ничего не увидел. Только крупные алмазы и сапфиры, изумрудные туманности и бархатная тушь космоса, и глас всевышнего отдается между хрустальными бликами. Это сказочно, удивительно : вместе с потоком метеоров Стоун будет много лет мчаться где-то за Марсом и каждый пятый год возвращаться к Земле, миллион веков то показываться в поле зрения планеты, то вновь исчезать. Стоун и Мирмидоны, вечные и нетленные, изменчивые и непостоянные, как цвета в калейдоскопе - длинной трубке, которую ты в детстве наставлял на солнце и крутил.
- Прощай, Холлис. - Это чуть слышный голос Стоуна. - Прощай.


- Счастливо! - крикнул Холлис через пятьдесят тысяч километров.
- Не смеши, - сказал Стоун и пропал.
Звезды подступили ближе.
Теперь все голоса затухали, удаляясь каждый по своей траектории, кто в сторону Марса, кто в космические дали. А сам Холлис... Он посмотрел вниз. Единственный из всех, он возвращался на Землю.
- Прощай.
- Не унывай.
- Прощай, Холлис. - Это Эплгейт.
Многочисленные: "До свидания". Отрывистые:
"Прощай". Большой мозг распадался. Частицы мозга, который так чудесно работал в черепной коробке несущегося сквозь космос ракетного корабля, одна за другой умирали; исчерпывался смысл их совместного существования. И как тело гибнет, когда перестает действовать мозг, так и дух корабля, и проведенные вместе недели и месяцы, и все, что они означали друг для друга, - всему настал конец. Эплгейт был теперь всего-навсего отторженным от тела пальцем; нельзя подсиживать, нельзя презирать. Мозг взорвался, и мертвые никчемные осколки разбросало, не соберешь. Голоса смолкли, во всем космосе тишина. Холлис падал в одиночестве.
Они все очутились в одиночестве. Их голоса умерли, точно эхо слов всевышнего, изреченных и отзвучавших в звездной бездне. Вон капитан улетел к Луне, вон метеорный рой унес Стоуна, вон Стимсон, вон Эплгейт на пути к Плутону, вон Смит, Тэрнер, Ундервуд и все остальные; стеклышки калейдоскопа, которые так долго составляли одушевленный узор, разметало во все стороны.
"А я? - думал Холлис. - Что я могу сделать? Есть ли еще возможность чем-то восполнить ужасающую пустоту моей жизни? Хоть одним добрым делом загладить подлость, которую я накапливал столько лет, не подозревая, что она живет во мне! Но ведь здесь, кроме меня, никого нет, а разве можно в одиночестве сделать доброе дело? Нельзя. Завтра вечером я войду в атмосферу Земли".
"Я сгорю, - думал он, - и рассыплюсь прахом по всем материкам. Я принесу пользу. Чуть-чуть, но прах есть прах, земли прибавится".


Он падал быстро, как пуля, как камень, как железная гиря, от всего отрешившийся, окончательно отрешившийся. Ни грусти, ни радости в душе, ничего, только желание сделать доброе дело теперь, когда всему конец, доброе дело, о котором он один будет знать.
"Когда я войду в атмосферу, - подумал Холлис, - то сгорю, как метеор".
- Хотел бы я знать, - сказал он, - кто-нибудь увидит меня?

Мальчуган на проселочной дороге поднял голову и воскликнул:
- Смотри, мама, смотри! Звездочка падает!
Яркая белая звездочка летела в сумеречном небе Иллинойса.
- Загадай желание, - сказала его мать. - Скорее загадай желание.


Рэй Брэдбери

­­
Все лето в один день Верховная боль в сообществе Бесконечность 10:27:17
- Готовы?
- Да!
- Уже?
- Скоро!
- А ученые верно знают? Это правда будет сегодня?
- Смотри, смотри, сам видишь!
Подробнее…Теснясь, точно цветы и сорные травы в саду, все вперемешку, дети старались выглянуть наружу - где там запрятано солнце? Лил дождь. Он лил не переставая семь лет подряд; тысячи и тысячи дней, с утра до ночи, без передышки дождь лил, шумел, барабанил, звенел хрустальными брызгами, низвергался сплошными потоками, так что кругом ходили волны, заливая островки суши. Ливнями повалило тысячи лесов, и тысячи раз они вырастали вновь и снова падали под тяжестью вод. Так навеки повелось здесь, на Венере, а в классе было полно детей, чьи отцы и матери прилетели застраивать и обживать эту дикую дождливую планету.
- Перестает! Перестает!
- Да, да!
Марго стояла в стороне от них, от всех этих ребят, которые только и знали, что вечный дождь, дождь, дождь. Им всем было по девять лет, и если выдался семь лет назад такой день, когда солнце все-таки выглянуло, показалось на час изумленному миру, они этого не помнили. Иногда по ночам Марго слышала, как они ворочаются, вспоминая, и знала: во сне они видят и вспоминают золото, яркий желтый карандаш, монету - такую большую, что можно купить целый мир. Она знала, им чудится, будто они помнят тепло, когда вспыхивает лицо и все тело - руки, ноги, дрожащие пальцы. А потом они просыпаются - и опять барабанит дождь, без конца сыплются звонкие прозрачные бусы на крышу, на дорожку, на сад и лес, и сны разлетаются как дым.
Накануне они весь день читали в классе про солнце. Какое оно желтое, совсем как лимон, и какое жаркое. И писали про него маленькие рассказы и стихи.
Мне кажется, солнце - это цветок,
Цветет оно только один часок.

Такие стихи сочинила Марго и негромко прочитала их перед притихшим классом. А за окнами лил дождь.
- Ну, ты это не сама сочинила! - крикнул один мальчик.
- Нет, сама, - сказала Марго, - Сама.
- Уильям! - остановила мальчика учительница.
Но то было вчера. А сейчас дождь утихал, и дети теснились к большим окнам с толстыми стеклами.
- Где же учительница?
- Сейчас придет.
- Скорей бы, а то мы все пропустим!
Они вертелись на одном месте, точно пестрая беспокойная карусель. Марго одна стояла поодаль. Она была слабенькая, и казалось, когда-то давно она заблудилась и долго-долго бродила под дождем, и дождь смыл с нее все краски: голубые глаза, розовые губы, рыжие волосы - все вылиняло. Она была точно старая поблекшая фотография, которую вынули из забытого альбома, и все молчала, а если и случалось ей заговорить, голос ее шелестел еле слышно. Сейчас она одиноко стояла в сторонке и смотрела на дождь, на шумный мокрый мир за толстым стеклом.
- Ты-то чего смотришь? - сказал Уильям. Марго молчала.
- Отвечай, когда тебя спрашивают!
Уильям толкнул ее. Но она не пошевелилась; покачнулась - и только. Все ее сторонятся, даже и не смотрят на нее. Вот и сейчас бросили ее одну. Потому что она не хочет играть с ними в гулких туннелях того города-подвала. Если кто-нибудь осалит ее и кинется бежать, она только с недоумением поглядит вслед, но догонять не станет. И когда они всем классом поют песни о том, как хорошо жить на свете и как весело играть в разные игры, она еле шевелит губами. Только когда поют про солнце, про лето, она тоже тихонько подпевает, глядя в заплаканные окна.
Ну а самое большое ее преступление, конечно, в том, что она прилетела сюда с Земли всего лишь пять лет назад, и она помнит солнце, помнит, какое оно, солнце, и какое небо она видела в Огайо, когда ей было четыре года. А они - они всю жизнь живут на Венере; когда здесь в последний раз светило солнце, им было только по два года, и они давно уже забыли, какое оно, и какого цвета, и как жарко греет. А Марго помнит.


- Оно большое, как медяк, - сказала она однажды и зажмурилась.
- Неправда! - закричали ребята.
- Оно - как огонь в очаге, - сказала Марго.
- Врешь, врешь, ты не помнишь! - кричали ей.
Но она помнила и, тихо отойдя в сторону, стала смотреть в окно, по которому сбегали струи дождя. А один раз, месяц назад, когда всех повели в душевую, она ни за что не хотела стать под душ и, прикрывая макушку, зажимая уши ладонями, кричала - пускай вода не льется на голову! И после того у нее появилось странное, смутное чувство: она не такая, как все. И другие дети тоже это чувствовали и сторонились ее.
Говорили, что на будущий год отец с матерью отвезут ее назад на Землю - это обойдется им во много тысяч долларов, но иначе она, видимо, зачахнет. И вот за все эти грехи, большие и малые, в классе ее невзлюбили. Противная эта Марго, противно, что она такая бледная немочь, и такая худющая, и вечно молчит и ждет чего-то, и, наверно, улетит на Землю...


- Убирайся! - Уильям опять ее толкнул. - Чего ты еще ждешь?
Тут она впервые обернулась и посмотрела на него. И по глазам было видно, чего она ждет. Мальчишка взбеленился.
- Нечего тебе здесь торчать! - закричал он. - Не дождешься, ничего не будет! Марго беззвучно пошевелила губами.
- Ничего не будет! - кричал Уильям. - Это просто для смеха, мы тебя разыграли. Он обернулся к остальным. - Ведь сегодня ничего не будет, верно?
Все поглядели на него с недоумением, а потом поняли, и засмеялись, и покачали головами: верно, ничего не будет!
- Но ведь... - Марго смотрела беспомощно. - Ведь сегодня тот самый день, - прошептала она. - Ученые предсказывали, они говорят, они ведь знают... Солнце...


- Разыграли, разыграли! - сказал Уильям и вдруг схватил ее.
- Эй, ребята, давайте запрем ее в чулан, пока учительницы нет!
- Не надо, - сказала Марго и попятилась.
Все кинулись к ней, схватили и поволокли, - она отбивалась, потом просила, потом заплакала, но ее притащили по туннелю в дальнюю комнату, втолкнули в чулан и заперли дверь на засов. Дверь тряслась: Марго колотила в нее кулаками и кидалась на нее всем телом. Приглушенно доносились крики. Ребята постояли, послушали, а потом улыбнулись и пошли прочь - и как раз вовремя: в конце туннеля показалась учительница.
- Готовы, дети? - она поглядела на часы.
- Да! - отозвались ребята.
- Все здесь?
- Да!
Дождь стихал. Они столпились у огромной массивной двери. Дождь перестал. Как будто посреди кинофильма про лавины, ураганы, смерчи, извержения вулканов что-то случилось со звуком, аппарат испортился, - шум стал глуше, а потом и вовсе оборвался, смолкли удары, грохот, раскаты грома... А потом кто-то выдернул пленку и на место ее вставил спокойный диапозитив - мирную тропическую картинку. Все замерло - не вздохнет, не шелохнется. Такая настала огромная, неправдоподобная тишина, будто вам заткнули уши или вы совсем оглохли. Дети недоверчиво подносили руки к ушам. Толпа распалась, каждый стоял сам по себе. Дверь отошла в сторону, и на них пахнуло свежестью мира, замершего в ожидании.
И солнце явилось. Оно пламенело, яркое, как бронза, и оно было очень большое. А небо вокруг сверкало, точно ярко-голубая черепица. И джунгли так и пылали в солнечных лучах, и дети, очнувшись, с криком выбежали в весну.


- Только не убегайте далеко! - крикнула вдогонку учительница. - Помните, у вас всего два часа. Не то вы не успеете укрыться!
Но они уже не слышали, они бегали и запрокидывали голову, и солнце гладило их по щекам, точно теплым утюгом; они скинули куртки, и солнце жгло их голые руки.
- Это получше наших искусственных солнц, верно?
- Ясно, лучше!
Они уже не бегали, а стояли посреди джунглей, что сплошь покрывали Венеру и росли, росли бурно, непрестанно, прямо на глазах. Джунгли были точно стая осьминогов, к небу пучками тянулись гигантские щупальца мясистых ветвей, раскачивались, мгновенно покрывались цветами - ведь весна здесь такая короткая. Они были серые, как пепел, как резина, эти заросли, оттого что долгие годы они не видели солнца. Они были цвета камней, и цвета сыра, и цвета чернил, и были здесь растения цвета луны.
Ребята со смехом кидались на сплошную поросль, точно на живой упругий матрац, который вздыхал под ними, и скрипел, и пружинил. Они носились меж деревьев, скользили и падали, толкались, играли в прятки и в салки, но главное - опять и опять, жмурясь, глядели на солнце, пока не потекут слезы, и тянули руки к золотому сиянию и к невиданной синеве, и вдыхали эту удивительную свежесть, и слушали, слушали тишину, что обнимала их словно море, блаженно спокойное, беззвучное и недвижное. Они на все смотрели и всем наслаждались. А потом, будто зверьки, вырвавшиеся из глубоких нор, снова неистово бегали кругом, бегали и кричали. Целый час бегали и никак не могли угомониться. И вдруг... Посреди веселой беготни одна девочка громко, жалобно закричала. Все остановились. Девочка протянула руку ладонью кверху.


- Смотрите, сказала она и вздрогнула. - Ой, смотрите!
Все медленно подошли поближе. На раскрытой ладони, по самой середке, лежала большая круглая дождевая капля. Девочка посмотрела на нее и заплакала. Дети молча посмотрели на небо.
- О-о...
Редкие холодные капли упали на нос, на щеки, на губы. Солнце затянула туманная дымка. Подул холодный ветер. Ребята повернулись и пошли к своему дому-подвалу, руки их вяло повисли, они больше не улыбались.
Загремел гром, и дети в испуге, толкая друг дружку, бросились бежать, словно листья, гонимые ураганом. Блеснула молния - за десять миль от них, потом за пять, в миле, в полумиле. И небо почернело, будто разом настала непроглядная ночь. Минуту они постояли на пороге глубинного убежища, а потом дождь полил вовсю. Тогда дверь закрыли, и все стояли и слушали, как с оглушительным шумом рушатся с неба тонны, потоки воды - без просвета, без конца.
- И так опять будет целых семь лет?
- Да. Семь лет. И вдруг кто-то вскрикнул:
- А Марго?
- Что?
- Мы ведь ее заперли, она так и сидит в чулане.
- Марго...
Они застыли, будто ноги у них примерзли к полу. Переглянулись и отвели взгляды. Посмотрели за окно - там лил дождь, лил упрямо, неустанно. Они не смели посмотреть друг другу в глаза. Лица у всех стали серьезные, бледные. Все потупились, кто разглядывал свои руки, кто уставился в пол.
- Марго...
Наконец одна девочка сказала:
- Ну что же мы?...
Никто не шелохнулся.
- Пойдем... - прошептала девочка.
Под холодный шум дождя они медленно прошли по коридору. Под рев бури и раскаты грома перешагнули порог и вошли в ту дальнюю комнату, яростные синие молнии озаряли их лица. Медленно подошли они к чулану и стали у двери.
За дверью было тихо. Медленно, медленно они отодвинули засов и выпустили Марго.


Рэй Брэдбери

­­
Позавчера — понедельник, 12 ноября 2018 г.
Взято: Re: . Няшшш 11:40:01

просто и непонят­но

­твой салат. 12 ноября 2018 г. 14:36:23 написала в форуме "Знакомство, Дружба и Любовь"
Heal what has been hurt
Change the Fates' design
Save what has been lost
Bring back what once was mine
­­
as
RAPUNZEL
X
as
FLYNN RIDER
­­
- Флинн оказывает некий негативный эффект на Рапунцель, но это не самое плохое. что может произойти. Конечно же, она научилась многим вещам и не все из них негативные.
- Нередко ссорятся по пустякам, но так же быстро мирятся и не обращают на это внимание. Ссоры не значат многое для них, ведь любовь от этого не угасает.
- Жизнь полна приключений, которые помогают держаться вместе еще крепче, нежели люба другая пара.

Источник: http://beon.ru/dati­ng/14567-456--read.s­html#44
воскресенье, 11 ноября 2018 г.
` Zero_ Te.RRA 16:26:45
Подробнее…Ну, что ж.
В итоге, эта мусорка снова будет удаляться, перезапускаться, пытаться ожить, но я вижу, что для меня этот дневник скончался.
Просто скончался.
К сожалению, больше нет мыслей, которые хотелось бы изливать сюда, чтобы в будущем читать их, вспоминать что-то и видеть свой рост.
На данный момент мой рост остановился, и даже стал деградировать.
Может, что-то и выросло во мне, но отдельными моментами. В совокупности эти вещи нельзя приобщить к целому личностному росту.
Все они отдельные составляющие, живущие сами по себе.
Как и я.
Страшно понимать, что за прошедшее время ты не вырос, не выросли твои цели и мечты.
Всё та же маленькая трусливая девочка, готовая переложить ответственность на других, сбегая от последствий.
суббота, 10 ноября 2018 г.
Пл. 32 км Sir Haridan IV 21:49:55
На протяжении 7 лет я колупаюсь в болоте, под названием беон, который дал мне многое и столько же отнял. Идея с дневниками очень оказалась по душе интровертам, однако Миша Монашев - простой парень с деревни Москва отказался развивать бидон, и в итоге беон остался гнить в 2009 году, но уже без феечек и волшебниц. Теперь страницу интроверта можно состряпать и в вк, где можно спрятать того или иного рода страшные фотки, а беон атакуют всякие боты, перегружают сайт, а про PDA-версию не слышали со времен третьего крестового похода. Про слепого бота я вообще ничего не скажу.
Философия беоновцев также сменилась. Если раньше меня пугало рандомное "привет" от рандомного человека, то теперь меня пугает отсутствие такого рода сообщения. Да и форумы сильно сдали, народ разбежался по дырам и вконтактам. Кстати о форумах.
Женский форум сильно упал и сдал, потеряв былую активность. Нынче там зырят на платья и фоточки, хотя форум "оцени мой фейс бесплатно и без критики" ввели. Хоть форум и стал современным, но местных жительниц как взрослых баб в маленьких колготках, хотя раньше было представление совсем противоположное. Но увы, там наиболее адекватная активность. Беон спасут бабы и мужики как бабы
Слезно я вспоминаю форум религи и философии, где я познакомился с дюжиной интересных личностей, с которыми я потерял общение(с большим сожалением). К слову, из всего состава друзей на беоне, я сохранил стабильное общение только с двумя, но и то мы общаемся уже не тут. Я бы хотел написать тут о тех, с кем общение утрачено и те, без которых релф мой релф был бы не тот:
Джей 7 - хоть и надменный и странный тип, но его куда интереснее читать, чем про то как вызвать Пушкина в пьяном угаре. Да, с ним(по оперативной информации с ней, но не суть) лучше не общаться, но тем не менее его посты читать в некотором полезно, особенно если ты бородатый студент истфака и хочешь понять что такое историческое исследование. P(A|B)...с его окружения был и ещё один товарищ
Витезслав - тоже странноватый тип, без интересных постов. Но с ним было интересно общаться. Мечтая о восстановлении общения с ним, я вспоминаю опыт общения с Настей666, который закончился неудачей, закончится неудачно и это восстановление, но в качестве ностальгии пойдет. Катун, которая управляла сном, канула в бытие также. Да и хрен с ней.
Был и Николай Ковалев - историк всея руси, общение с которым мне очень нравилось. Да, мы постоянно ссорились, но тем не менее, он хороший чувак, с которым можно было бы потравить душу о былом. И мне очень жаль что так всё случилось. С ним был ещё один друг, который постоянно троллил меня. Интересно, как бы сейчас сложилось общение сейчас.
Был такой поцыг, как Мирон. Его темы аля "Розетка или презерватив" или "Мамба. Стоит пользоваться" конечно веселили. Но и без них релф был бы не релфом.
Иренья перекочевала на ЖФ, поэтому о ней ни слова.
Иисус Харидан пародировал всю ту требуху, которая творилась на релфоруме в виде тем. Было смешно и грустно, с тем, что больше такого не будет. Я увидел активность его на форуме но она релф не возродит.
Есть и ФФСП. Про её посты ничего сказать не могу, так как они нейтральные и ничем не выделяющиеся, прям вот так сильно. Когда релф капитально опустел, она решила восстановить порядок, путем написанием обильного количества записей, но когда я обрушился с критикой этой идеи, она обиделась. В итоге ни тем, ни её. В некоторой степени, тоже грустно.
Пласт политиканов вроде Валеры красноармейца и тд ушли на заслуженный отпуск вовремя, ибо общаться на политику сейчас рискованно. Среди политиканов была и Виолетта, с которой мы любовно воевали в течение 3 лет, пока она не оступилась в истории с моей бывшей, невольно где я поучаствовал в роли срывателя масок. Однако все пруфы что были я уничтожил, ибо я таким не занимаюсь. Все вопросы к бывшей, о которой тоже стоит пару слов сказать(можно и больше, но лень). Она открыла мне также новое поле для общения с людьми. Я познакомился с интересными кадрами, такими как Кеда(которая открыла глаза мне на многое) и тд. Увы, среди этого поля осталось лишь одно деревце, зато какое! Правда, я был в непонятках зачем она создала фейк и общалась со мной до последнего?

Меня многие обвиняли, что именно я разрушил релфорум. Но это не так, ведь темы были философские, так как философия подразумеваем обсуждение всего, вплоть до месячных и способов борьбы с ним. А игнор он был всегда.

Беон отпустил меня, но изредка вылить порцию мысленного поноса можно будет.

Категории: Философия базового уровня
показать предыдущие комментарии (1)
18:51:47 New space
я здесь просто пишу, чтобы через пару лет зайти и поулыбаться, почитать, повспоминать.
20:30:51 Sir Haridan IV
Детям будешь показывать что мама писала в молодости? Ностальгия вообще приятное чувство, особенно если оно не мешает жить. Зато воспоминания помогают как по мне не натворить ошибок впредь, избежать нелепых ситуаций. Если бы кто-то взялся бы за реанимацию беона под новый лад, возможно интровертов...
еще...

я здесь просто пишу, чтобы через пару лет зайти и поулыбаться, почитать, повспоминать.
Детям будешь показывать что мама писала в молодости?
Приятно ностальгировать, любопытно, как сложилась жизнь тех самых дорогих и ценно, что именно эти люди, хоть и за тысячу вёрст были рядом с тобой, не смотря на то, что ты безграмотное, унылое и пустое говно (это я про себя)))
Ностальгия вообще приятное чувство, особенно если оно не мешает жить. Зато воспоминания помогают как по мне не натворить ошибок впредь, избежать нелепых ситуаций. Если бы кто-то взялся бы за реанимацию беона под новый лад, возможно интровертов стало бы больше
16:54:25 New space
я уже сейчас сестре показываю, когда она начинает чудить, шо я писала, когда была в её возрасте) скорее сама читать)
19:37:46 Sir Haridan IV
И как ей, нравится?
22964' Ловец стрекоз в сообществе ~ Magic is here ~ 17:07:27
­­


Категории: 'Anime, 'Art, Mo Dao Zu Shi, Нин Вэнь
пятница, 9 ноября 2018 г.
лог 1 та самая гребучая ворона 17:33:14
"ничего не болит? ну так мы тебя отпустим"

приятно вернуться домой почти сразу
до сих пор не знаю что это было
какие то тупые колики?? вероятно, только не надо больше плиз

удивительно как резко реагируют люди на любое "оля в больнице"
не думала, что людям настолько не все равно
это очень греет душу

беон странный, что это за серые строки когда я пишу?? ужасно
да еще и картинки не грузятся
эх
дабл эх


в голове папин олимпос
путем удачно собранной цепочки случайных событий наткнулась на них
и это очень душевно

тот молодой человек с гитарой и странными песнями говорит что я заигнорила
а я просто хочу отложить все его ужасно приятные мурчащие голосовые на тогда, когда я сделала все дела и могу уделить этому нужное время

скучаю по мисмесу

уборка 120% complete
теперь тут настолько ЧИСТО что можно есть с пола
спать на нем
целомать его (хотя зачем??? думается just for making a point)

мои друзья продолжают умирать
пока образно, и на том спасибо
владуся ставит экзы и вечера выше себя и это плохо но я понимаю ее и тут ничего не сделаешь
но если она помрет от пневмонии то я ее убью

женя
женя женя
женя
же ня
если это я тебя прокляла, то я очень хочу забрать это назад
ни один человек не заслуживает такой концентрации пиздеца в жизни
не важно что ты сделал там в прошлом
я уже простила
будь в порядке
я хотела бы помочь тебе но у меня no money
будут только когда сделаю этот коммиш
у родителей не хочу просить- и так слишком много они мне всего дают, не сказать что я не благодарна им за это - мне просто очень неловко, как будто я "высасываю" с них все, в то время как мать выгорает на работе 24/7
когда нибудь я верну ей все
желательно скорее

пора в душ и делать микру и звонить всем на свете и выбирать еду потому что у меня sudden urge to eat som comfort food и да я пишу как нихелпихел и i dont care потому что это забавно по крайней мере для меня
кстати говоря, рандомный чел если ты до этого места дочитаешь
пицца или роллы???


ух
для кого я это пишу?
для себя
читала где-то (более чем уверена, что в каком то из фанфиков по хс где есть роуз) что писать свои мысли и чувства по поводу разных вещей каждый день помогает вымещать эмоциональный стресс
учитывая что вчера я разревелась как девочка ни из-за чего, это будет более чем полезно

приоткрываю "завесу" анонимности на аске
потому что отвечать на всю эту бессмысленную чепуху мне в коей степени интересно
да и я не думаю что Он постоянно следит за мной
скорее всего уже и забыл и выкинул да и ладно это плохие мысли
как нибудь в другой раз я углублюсь в анализ своих мыслей по поводу всей этой ситуации в ситуации

___

достаточно для первого лога спустя......... 5 лет? наверное
может меньше
да, наверное
ну это не так уж и важно
нужно закрыть окно пока я не заболела
да и в любом случае если я вспомню что-то еще, то всегда можно создать новый
cuz its my hub right here yo
всем пис


Музыка папин олимпос - осень
Настроение: созерцатель пердун
Категории: •Жизнь моя, Рандом, Bluh, Всякая личная хуета, •Квантец
я жил///vixi нот сэил. 00:37:01

vixi

Холод внутри.
С каждым месяцем дольше зима.
Я завяну в цветы.
И завернутым в плед гнить на окне.
00:38:22 нот сэил.
Больно внутри. Каждый крик только глубже в себя. Я зависим от стен, где возможно сойти с ума.
00:39:45 нот сэил.
Голод внутри. Меня душит боязнь пустоты. И еще один день с мертвым морем внутри, Один на один.
00:40:39 нот сэил.
Всё исчезнет, только когда я закрою глаза
четверг, 8 ноября 2018 г.
Порой я думаю Как хорошо что я ахуеть какой не общительный Благодаря... Саша Суриков 22:54:04
Порой я думаю
Как хорошо что я ахуеть какой не общительный
Благодаря этому я всегда удивлён, что мне пишут
И изолирован от стремных компаний
Есть и минусы
Я закомплексованный комок злости
Но it doesn't matter
И собака сутулая
И много ещё всего
хаул in dispair Bitljuice 22:51:32
потому что я не знаю, как говорить о своей боли. я не умею называть это все словами.
я знаю заученный текст, который состоит из терминов. я все так же могу говорить только обрывками чужих фраз
я привык проживать свое страдание один. может ли быть что-то, с чем я не справлюсь? не знаю.
я не умею плакать в присутствии другого, я не умею выплакаться, чтоб стало легче. кому? к кому я могу пойти?
когда я плакал, на это не обращали внимания и я учился успокаиваться сам. нет смысла кричать, если все равно никто не придет
когда появились те, кто пробовали утешить меня - слез было столько, что они не выдерживали и уходили.
ярости и обиды было столько, что никто не мог увидеть дна
я черчу вокруг себя круг уже много лет, и все чужими словами, которыми, кажется, можно по кусочкам собрать картинку моей боли
и я лежу один в номере, прячусь сам от себя в больших подушках.
обними меня. позови меня к себе. приедь ко мне. скажи, что я тебе нужен. я не знаю, кто ты. просто побудь со мной. просто приедь.
тебя нет, за твоей красивой улыбкой я не смогу увидеть тебя. мне неинтересно, кто ты на самом деле
я вижу только свой голод и очередного кого-то, который выбирает не меня.
здесь происходит какой-то сбой. встреча может произойти только тогда, когда ты готов предъявиться своей уязвимостью
вот. на. смотри, я готов. но я который раз слышу, что ты не готов. сколько уже таких было
мне хочется исчезнуть, мне хочется тебя уничтожить, мне хочется делать больно за все
за всех, кто так и не стал мне домом, за всех, кто не смог заполнить мою пустоту
я выныриваю в реальность, где все оказывается ненастоящим и мне не за что тебя винить
я не знаю тебя и не хочу узнавать
я только хочу быть согретым, но это не поможет. я все равно начну все разрушать
все, на что я могу надеяться - это новые песни, в которых подберут слова для моей боли
я устал ждать


я знаю, что это страшно - видеть, как кто-то готов развалиться у тебя на руках
но я хочу, чтобы это сделал ты

скорее всего, через неделю все это закончится, даже не начинаясь
будет четвертый, пятый
не знаю, на сколько меня еще хватит

Музыка SO BAD
Категории: Внутри мелового круга.
Надеюсь, бидон вечен мой ник самый классный и модный 21:44:20

вау

­­
21:47:48 пузожитель в пузидоме
i56.beon.ru/73/49/1324973/18/128326018/17507891.gif i56.beon.ru/73/49/1324973/19/128326019/146500248.gif
21:52:24 мой ник самый классный и модный
Ну у тя ещё не утро, так что i40.beon.ru/10/43/2844310/34/128326034/yX9Vw5rBvjQ.jpeg
08.11.18 Колючий Кактус .о. 15:42:38
Так...сейчас уже ноябрь,а я еще ничего не сказала о колледже.
Наш классный руководитель очень классный.Люди как и везде не очень хорошие,но когда как и смотря какие...В общем мне все пока что нравится.

Сегодня...Да и не только сегодня,последние два месяца уже наверное,да? Не суть...я чувствую как схожу с ума.
Мне все страшней,все только не понятней,смысл жизни теряется при каждом упоминание жизни и все что с ней связано,настроение не поднимается больше чем "удовлетворительно"­,и мне кажется я ссорюсь с Артемом.
Сегодня думала о суициде...опять...А­ртем назвал меня эгоисткой,потому что, если я убью себя,то пострадают все, и я это понимаю,да и всегда мне хотелось заниматься самопожертвованием,­но по-моему это не то.Жить ради других - это разве самопожертвование? Разве Самопожертвование - это не умереть ради других?
Жить ради других - это любовь.Но затрагивать эту тему мне страшно...Точнее я всегда ее застрагиваю,как и другие ей подобные,но всегда теряю смысл и нить всего существования...Из мошки делаю титана...В общем я подумала о том что,если не хочу жить ради близких,то я их не люблю,ничегошеньки не чувствую,но когда представляю что если бы я потеряла их,я чувствую лишь боль и страх,страх остаться одной...Я такая эгоистичная и жестокая.

Я все еще пью таблетки...Через 8 дней будет уже месяц,даже не заметила как он прошел.И действие таблеток тоже не особо заметила,кроме как адреналин в кровь не поступает,от чего тело не чувствует страх,но это уже хорошо.Может еще пару месяцев и все наладиться? Наладиться,точно все станет хорошо...Так говорит Артем.

Перейдем к Алисе и Артему.
С утра я проснулась и ощущала тяжесть...как и обычно,но мне казалось что я боюсь Артема.Это впервые за столько лет,до сих пор ощущаю этот страх.Он сказал что нужно вернуть Алису,что я не готова получить свою агрессию назад,а Алиса лишь сосуд в которой эта самая злость,жестокость и агрессия живет,и если раньше она проливалась,то совсем по чуть-чуть,потому что даже Алиса не могла ее контролировать,поэт­ому она плакала...Наверное.­..Артем сказал,что она на самом деле жестокая,но она тоже умеет любить,что она тоже бывает нежной и доброй,но только лишь с теми,кому доверяет.
Сегодня нужно будет вернуть ее,и вернуть всю злость и жестокость ей...Артем сказал что придет время и мы все вернем на свои места...
Похоже на записи сумасшедшего

Алиса вернулась 08.11.18.

Теперь Саша и Ленивец.
С Сашей я по-прежнему мало говорю,очень мало,но когда мы пытаемся говорить наши мнения так расходятся что мы ругаемся...Я не знаю что сделать чтобы наши отношения начали приносить мне радость.
Понятия не имею что делать,я все перепробовала,даже любить...Как бы сильно не старалась,все вспоминаю о Ленивце...А он все никак не даст мне однозначный ответ..."Я не знаю","Есть смысл?","Я плохой" и тд.,разве все это можно считать ответом "Нет"? Вот и приходится ждать...А Артем запрещает,но сегодня сказал что если мне будет так легче,то ладно.

Я буду стараться пока не услышу точное "Нет".


Ты очень глупая Мари.Я ужасно устал за сегодня,ты вероятней не меньше.Все будет хорошо,не переживай так сильно,даже если ты сойдешь с ума,хотя думаю я сойду первым,то мы справимся.Черт возьми не смей сдаться.Всегда можешь положиться на меня...Я рядом,милая.


Музыка 0:54 Levan Polka (Syrex Remix) Hatsune Miku
https://vk.com/01w10 нот сэил. 13:53:57

vixi

последнее, что я тебе сказал тогда: пообещай, что будешь ждать.

это вселяло надежду, будто искренность твоего скромного ожидания скрасит и смягчит километры ужасающего расстояния, что нас будут разделять через ничтожные две минуты сорок, которые мы все равно потратили на поцелуи. нежные, исполненные в стиле французских романистов, со вкусом кедра, розе амабиле и печальной тоски по бесконечности неизведанного, что не хочешь узнавать, но должен своей участи и противишься безобразной судьбе.

мне потом сказали, - это был губительный способ сказать «mes vux les plus sincres».

и когда я услышал посадку на свой рейс, лишь на долю миллисекунды, в глазах твоих цвета какао велла я увидел безграничное желание не отпускать, приковать наручниками к изголовью огромной кровати шикарного лофта и умолять меня остаться, а потом все потухло - мгновение, что нам не постичь, и миг, которым нам никогда не овладеть сполна - и маска напускного безразличия плотно прижалась к твоему бархатному лицу с бонусной шикарной улыбкой и мимической ямочкой на правой щеке.

и я уехал покорять нью-йорк, потому что рисование - было и есть - единственной вещью, принадлежавшей мне по праву и сполна. поначалу мне ведь казалось и ты станешь моим, но узнав тебя поближе, ты оказался неуловимым, изворотливым паразитом, вселившимся в мое сознание, как в фильме ридли скотта чужой прицепился к эллен цепкими лапами на борту: с первого ненасытного взгляда у яркого желтого света фонаря на улице, усеянной сплошь гей-барами.

помнишь, как я в порыве ярости сказал, что лучше бы мы никогда не встречались, что тот ненавистный день, в который я сбежал из дома под предлогом учебы с подругой и получил свой первый секс от короля геев был ошибкой? я соврал.

даже если бы существовала машина времени, даже если бы мне сейчас было снова семнадцать, а тебе двадцать девять, то я бы никогда не свернул домой и не посмотрел на кого-то другого. я бы всегда, черт, всегда и во всех вариациях разношерстных развилок пугающей жизни выбирал тебя. я не хочу менять нашу историю: ни наш танец на моем выпускном из старших классов, ни твой молочный шарф армани в красных разводах, потому что после него гомофобный одноклассник на парковке пробил мне череп, ни мой тремор рук, ночные кошмары, беспрерывные панические атаки, ни твое «я о нем забочусь»; ни твои бесконечные трахи на стороне, которые я прощал, потому что ты говорил честно, что не можешь, не хочешь и не будешь моногамным; ни мою первую и единственную измену, которую ты в конечном итоге понял и с горечью простил, ни мое «вечности теперь длятся не так долго»; ни твой страшный рак, химиотерапию, куриные бульоны, нескончаемую тошноту; ни взрыв в клубе, после которого ты мне впервые сказал тихо и четко, что любишь; ни твое «солнышко», ни мои бесконечные «прости.прощай» или твое двусмысленное заявление «на наших дверях нет замков», смысл значения которого я осознал лишь спустя столько времени.

ты дал мне жилье, оплатил мой университет, который я, в конечном итоге, все равно не закончил, верных друзей и самое главное - позволил мне, такому маленькому и настойчивому мальчишке, проникнуть в мир, казалось бы, жестокий, холодный и грубый, но на деле - уютный, ранимый и уязвимый.

твой мир был малиновым закатом от приближающихся звезд по дороге вечного мрака.

ты сказал, это важно, чтобы я достиг успехов, и ты смог бы мной гордиться, а я бы смог гордиться собой. ты сказал, я - потрясающий, уникальный и неотразимый, что у меня все получится, ведь если мне удалось попасть в сердце такого отвратительного холерика, то какие-то выставки и признание - сущие пустяки.

спустя два месяца ты сказал, что нам не стоит созваниваться так часто, потому что это отвлекает меня от работы, а тебя от бизнеса, и вообще, мы превращаемся в какую-то слезливую пару лесбиянок. и потом ты перестал звонить, писать, отвечать. мы перестали общаться. шесть таких незабываемых лет погребли заживо быстрее полугода. наверно, это открытое равнодушие с твоей стороны задело мое самолюбие, и я попался в оковы колоритных стен пятой авеню: потные мальчики, легкие наркотики, вдохновение - я запутался в своих чувствах. подумал, что ты, такой далекий и увядающий, мне не нужен.

меня ломало, рвало на куски, мазало из стороны в сторону, пока я малевал новый третьесортный шедевр.

и спустя два года, таких мучительных, непонятных и удушающих, я снова начал рисовать твои портреты. я понял, что скучаю так сильно, что готов вернуться. и я понял, что можно стать известным и творить в маленьком городе, а тебя мне никто не заменит. тебя, такого великолепного в своем одиночестве, в красоте, непокорной временным рамкам. и когда я приехал, мама лишь покачала головой и попросила успокоиться, друзья отводили глаза, уходили от вопросов, наливали третий стакан, твой сын, имя которому я дал при нашем знакомстве, тихо скулил и бормотал под нос.

«где он?» - вырвалось у меня через две минуты сорок нашего семейного ужина. и все замолкли, время остановилось, и тишина начала давить.

«понимаешь, дорогой, рак вернулся. он умолял не говорить ни слова» - и я подумал, что меня обманывают, что они просто смеются, и на самом деле ты встретил новую любовь на одной из белых вечеринок и поселился с ним в париже или швеции.

потом мне показали дом, который ты купил нам, ожидая моего возращения, тонкие кольца, сделанные на заказ с гравировкой, дату свадьбы, которая могла бы, но не состоялась, и вообще, «это должен был быть сюрприз». но ведь ты с самого начала говорил, брак придумали гетеросексуалы, чтобы официально трахаться, тайно изменять, а в конце получать шквал обрушившегося дерьма и боли, и ты никогда на такое не подпишешься, даже под дулом браунинга. я надеваю кольцо на безымянный и громко спрашиваю, как это случилось, когда, и приговариваю, что вообще-то от рака при медикаментозном лечении так быстро не умирают. и все долго молчат, очень долго, пока не говорят, что ты на элегантном кадиллаке случайно пьяным слетел в кювет. ты не при каких обстоятельствах не сел бы пьяным в машину, я знаю. ещё я знаю, что у тебя с нашего расставания никого не было. и иногда в бреду, сгорбившись над унитазом, пока лучший друг поддерживал тебя за плечо, ты скулил и звал меня. сначала я злился, почему мне никто не сообщил, почему ни одного чертово дупло не решилось посплетничать, донести, намекнуть, что надо приехать и обругать тебя, такого глупого и напуганного мальчика за непослушание. но потом гнев сменился на боль от подкатившего к глотке разочарования, что я так и не получил тебя, слащавые клятвы, жизнь тупых моногамных людишек с детьми, встречами с соседями, совместными поездками на отдых всей семьей.

удивительно, но в лофте до сих пор пахнет тобой, то ли тут никто до сих пор не смел убраться, то ли дорогущий одеколон въелся и осел, то ли все это мне мерещится. люксовый крем от морщин на тумбочке, твой именной браслет с ракушками на моей тонкой руке, никем не подписанные бумаги рекламного агенства горой на шоколадном столе, галстуки прада на дверце полуоткрытого шкафа, панорамное окно во всю стену, и, боже, как тебе здесь было невыносимо одиноко. я задумываюсь об этом и начинаю плакать. правильно ты мне говорил, что если я начинаю мыслить, то это плохой знак.

а я постоянно в воспоминаниях о тебе, беспрерывно и безукоризненно.

и там ты проводишь указательным пальцем по моим пшеничным волосам, укладываешь ладонь на щеке и замираешь дыхание, смеешься с собственного сарказма, выбираешь наряд для ресторана, стонешь от моей утренней прихоти, выгибаешь спину и просишь меня внутри. и каждый две минуты сорок просишь меня остаться, та миллисекунда, тот взгляд, я прокрутил его прожектором перед собой столько раз, что уже сбился со счета. я будто стою под дождем турецкого сериала под песню wicked game, и не понимаю, что идут титры.

единственное, что я попросил тебя, когда уезжал - дождаться. мой любимый, непокорный мальчик, ты всегда делал все по-своему. и все, что я сейчас понимаю, проглатывая найденную в ванной хлорку, что любить тебя - было самым прекрасным и извращенным способом самоуничтожения.

des milliers de fois, merci. des milliers de fois, je suis dsole.

тысячу раз спасибо. тысячу раз прости.

Музыка The Neighbourhood - Leaving Tonight
~ ORIENTSONNE в сообществе COOK_BOOK 13:43:43

весь мир, как заря, наступа­ет, а я, словно пламя, погас

­­
РЫБА, ТУШЕНАЯ С МОРКОВЬЮ

Ингредиенты:


• рыба белая — 1 кг (нототения, тилапия, треска, минтай...)
• лук — 3 шт
• морковь — 3-4 шт
• томатная паста — 3 ст. л
• лавровый лист -2 шт
• перец, соль
• растительное масло для жарки
• мука для обжарки рыбы
• 100 мл кипяченой воды

Способ приготовления:

1. Рыбу почистить, помыть и нарезать на кусочки. Посолить, поперчить. Каждый кусочек обмокнуть в муке и обжарить на разогретой сковороде с небольшим количеством растительного масла. Обжарить слегка до золотистой корочки. Готовиться рыба будет позже, пока её можно отложить.

2. Лук и морковь очистить. Морковь натереть на крупной терке, лук нарезать полукольцами.

3. Обжарить лук до мягкости, добавить к нему морковь.

4. Добавить томатную пасту и слегка протушить. Заправка к рыбе готова.

5. Далее на дно казанка или утятницы выложить слой морковной зажарки. На морковку выложить слой рыбки, добавить лавровый лист, далее снова слой морковки и слой рыбы. Поверх выложить оставшуюся овощную заправку, добавить 100 мл кипяченой воды и поставить тушиться на маленький огонь. Тушить рыбку в течение часа. Добавить соль и перец по вкусу.

Подавать с отварным картофелем или крупами.

Категории: Рыба
American History X lunar witch 13:13:17

Кто сеет ветер, пожнёт бурю.

­­

AMERICAN HISTORY X
(1998)


Я долго сомневалась смотреть мне этот фильм или нет, но увидев, что одну из главных ролей играет Эдвард Нортон, чаша весов с небольшим перевесом склонилась в сторону "смотреть". Я очень отрицательно отношусь к идеологии нацизма в принципе, поэтому была морально готова к тому, что совершенно не получу от фильма удовольствия, просто поставлю напротив него галочку и уберу в самый дальний ящик своего сознания.
Начав просмотр, я не была удивлена, что в сюжете поднимается не только тема нацизма, но и идущего с ним бок о бок расизма. В первые десять минут нам показывают открытые территориальные конфликты между скинхедами и социальными паразитами (с) Дерек "цветными". Я априори не страдаю толерастией или любым другим предвзятым убеждением, поэтому не испытывала никаких эмоций в моменты побед одних над другими.

Подробнее…
­­


С первых минут фильм начинается предысторией к сюжету, и рассказывает зрителям как главный герой скинхед Дерек Виньярд (Эдвард Нортон) попадает в тюрьму за убийство двух чернокожих, что вломились на его частную территорию. Его возвращения ждут бритоголовые друзья, мать, сёстры и младший брат - Дэнни (Эдвард Фёрлонг), который всеми силами пытается продолжить дело брата, а именно проникается культурой нацизма и заводит себе друзей в этой среде.
В самом начале сюжета добрый директор-афроамериканец Боб Суини (Эвери Брукс) жалеет мальчишку Дэнниэла за его дерзкую выходку в школе, и задаёт ему на дом написать сочинение про своего брата Дерека, про то, как он повлиял на него и его мировоззрение. Так что некоторую часть повествования мы видим именно как воспоминания из жизни подростка.

Главного героя Дерека мне совершенно не жалко, он изначально играл с огнём и осознанно шёл к разрушению не только своей личности, но и жизней членов своей семьи. В то время как его младший брат только лишь пытался сыскать одобрения старшего брата, это не его мир, это не его идеология и она никогда ей не была. Несмотря на внешние шипы, мальчик очень добрый: он искренне дорожит своей семьёй, старается защитить всех тех, кого обижают и унижают, такой цветок среди кучи мусора.
Удивительно обыграна духовная связь двух братьев и их любовь друг к другу. Дэнни очень переживает о том, что это из-за него его брат попал в тюрьму, в то время как Дерек выходит из культа отчасти благодаря Дэнни, он искренне не хочет, чтобы того постигла та же участь, что и его.

Нить ненависти в фильме обвивает всех персонажей и передается из поколения в поколение: от старших к младшим. У всех героев разные причины ненавидеть друг друга и я не сильно хочу вдаваться в глубинные описания персонажей, поэтому затрону только представителей бритоголового социума. Они обвиняют во всех негативных ситуациях вокруг именно цветных, а Дерек и его брат, не смотря на то, что оба очень умные люди, и все же они оба втянуты в этот искажённый образ мышления, что к стати является неплохим уроком для нас всех, насколько просто обратить человека в другую идеологию, особенно если это пытается сделать близкий человек.

Директор-афроамериканец Боб Суини представляет из себя школьного лидера, который активно принимает участие в жизни своих учеников. Пускай это клише, но согласитесь, этот персонаж очень освежает сюжет. Его сцены с братьями очень трогательные и искренние, тут можно отчётливо проследить, какое влияние может оказать добро и сострадание в борьбе с ненавистью, проявленной в фильме. Возможно, это по